Теперь он понимал зачем. Понимал не умом. Нет… совсем иначе. Он как-то разом почувствовал то, что все эти десять лет таилось в каждой частице его тела и где-то глубоко-глубоко в душе. Невероятно глупой казалась ему собственная ирония в те минуты, когда подвыпившие друзья пели сентиментальные песенки о родине и о возвращении домой, когда по их раскрасневшимся щекам катились слезы. Теперь он сам готов был заплакать — не от грусти, а от охватившей его радости, от того, что он снова на родине, на печальной, прекрасной родине, пышную растительность которой не смогли уничтожить ни войны, ни огонь, ни голод, ни мор. Одна кружка кислого, пахнущего багульником лифляндского питья опьянила его сильнее, чем в былые времена бесчисленные кубки рейнвейна, бургундского и мягкого, как молоко, баварского пива.

Курт растянулся на широкой скамье у стены. Холщовая простыня, сотканная лифляндской крестьянкой, была груба, но отлично выбелена на солнце и чисто выстирана. Голова покоится на пуховой подушке, а спина погрузилась в только что принесенное свежее сено. Пахнут новые еловые бревна, покрытые, точно росой, янтарно-желтыми капельками смолы. Лес шумит по-прежнему, лишь птицы, как только полуденный зной усилился, стали понемногу затихать.

Когда Курт проснулся, затих и шум леса. В клубах туч отсвечивало багровое зарево заката, порозовела и синева неба. Если пристально всмотреться, уже можно различить зеленоватую звезду. Корчмарь поглядывал через стол, тихо звякая посудой. В нос ударил запах жареного мяса, но чувства голода у Курта он не вызвал. Сквозь щелочки глаз Курт наблюдал за корчмарем, суетящимся у стола. В сумерках он казался еще более вкрадчивым и юрким, чем днем, — видимо, потому, что все время снует на цыпочках. Расставив посуду, он быстро огляделся. Длинными пальцами осторожно поднял лежащий на столе, оправленный в чеканное серебро пистолет. Пощупал и помял в ладони конец шелкового пояса, словно прикидывая, сколько такой может стоить. Склонив голову, взглянул на спящего, затем, оглянувшись, выскользнул вон.