Может, там, внизу, улегся на скамье крестьянин, приехавший с другого конца волости, чтобы с рассветом явиться на барщину в имение. А может, какой-нибудь шведский шпион, придвинув лавку поближе к корчмарю, выспрашивает его, что делает этот приезжий в верхней комнате и откуда он прибыл. Может быть, разбойники из леса или с большой дороги допытываются, что у того господина в кожаных мешках и куда он кладет свои деньги. Курту пришли на память так часто слышанные в детстве рассказы о живущих в чужих лесах грабителях из беглых крепостных, которые подкарауливают на дороге или врываются по ночам в имения, убивают помещика, поджигают барский дом, и вновь бесследно исчезают в лесу, пока соседи не подоспели на помощь.

В сарае что-то глухо стукнуло — похоже, будто кто-то, наткнувшись в темноте на приставленную к стене жердь, повалил ее. Вот будто шаги по тесовым ступеням… Курт невольно вскочил и придвинул пистолеты, правая рука уже сжала рукоятку острой шпаги. Но дверь не открывали. Он тихонько подошел к ней и задвинул деревянный засов. Но что это даст: дубовый брусок засова выщерблен и в двери дыра, значит, с той стороны его легко можно отодвинуть. Он уже не выпускал пистолета из рук — держа его на коленях, сидел и прислушивался, пока наконец не успокоился и ему не стало ясно, что на ступеньках никого нет, только в стодоле лошадь жует солому.

Какая все же чужая и страшная его родина — Лифляндия…

Спать он улегся, лишь когда сосны начали вырисовываться на покрасневшем от зари небе и глаза уже закрывались сами собой.

Когда Курт проснулся, сквозь верхушки деревьев в окошко пробивалось солнце, щебет птиц за окном слышался громче, нежели вчера. Корчмарь, принеся завтрак, остался у стола, улыбаясь узенькими глазками и всеми жилками и морщинками вокруг них. Ну, конечно, несмотря на засов, он все же вошел сюда.