— Каких-нибудь полмили до имения. Через Птичий холм, через речушку Кисум, мимо Румбавской корчмы, сразу же налево липовая аллея к замку. Любой ребенок покажет.

Курт ошеломленно обернулся.

— Может быть, и пройдусь до Атрадзена. А ты присмотри за моими вещами, да так, чтобы ничего не пропало.

— У меня?! Пан рыцарь может положиться. У меня здесь еще ни у кого ничего не пропадало. Прошлым летом один рыцарь переправлялся в Курляндию, тоже в верхней комнате ночевал. Трубку забыл — красивая пенковая трубка с янтарным наконечником. Когда этот господин осенью переправлялся обратно, я вышел навстречу и показываю: «Господин барон, не ваша ли это трубка?» Он так и расцвел. «Я думал, говорит, что она у меня в дороге выпала. Корчмарь, ты честный человек, а глуп, как телок. Как три телка разом! Да знаешь ли ты, сколько такая трубка стоит? Голландская работа — из самого Амстердама. Ее еще мой дед курил. Ты бы за нее тысячу марок мог просить. Вот тебе два талера за честность!»

Нахмурив лоб, Курт махнул рукой.

— Если я там останусь ночевать, пусть утром кучер приедет за мной!

— Как пан рыцарь прикажет. Я пану — слуга покорный, исполню все, что потребует.

2

Дорога сразу же начала полого подыматься в гору. Слева топкий косогор, до самой Дюны заросший ржавой осокой, местами густые заросли камыша. Дорогу пересекали борозды, прорытые потоками недавнего дождя, сбегавшими с лесистой кручи, что по правую руку.

Весь холм буйно зарос орешником. Близ Дюны на твердом глинистом берегу кусты его куда мельче, он зеленовато-желтый, по другую сторону — темный, сочный, с серыми, прямыми, как камыш, отростками, заваленный сучьями, оставшимися после порубки. Ели отступили в сторону, насколько видно с дороги — все липа, дуб, клен, рябина. Над густой порослью клонится к реке огромная раскидистая липа. Вокруг отверстий на месте выгнивших сучьев снуют стайки пичужек.