Чем выше и ближе к лесу, тем слышнее птичье щебетанье. Там и посвистывали, и трелили, и прищелкивали, и позвякивали, словно в серебряную дощечку, хотя время распевать по-настоящему давно прошло. Даже шум леса заглох от этого многоголосого гомона. Так-так-так-так! — прокатилась долгая дробь. «Дятел крест на елке долбит», — вдруг вспомнил Курт когда-то слышанную простонародную песенку и снова улыбнулся. «Озорник, что у тебя для своего господина другого приветствия не нашлось? Ну что ж, старайся, старайся, крестов в этом краю, надо думать, требуется немало».
Длинная корчма под осевшей соломенной крышей с крестовинами ветряков, разлегшаяся на пригорке по ту сторону дороги, напоминала выкинутую на сушу и вывяленную солнцем огромную рыбу. Ворота стодолы раскрыты настежь. Видны две подводы со свеженадранным лыком. За ними две лошади, хоть и выпряженные, но с хомутами на шее и в веревочной сбруе. Роются в овсяной полове на дне яслей, должно быть, выбирая зерна. В конце корчмы приоткрытая тесовая дверь на деревянных петлях. Окошечко о четырех стеклах — во всей Литве такого не увидишь. В нем показалась покрытая серым платком женская голова и тотчас же исчезла.
Дверь распахнулась. Вытирая тыльной стороной ладони рот, вышли лодочники — ну понятно, талер, полученный на чай, не смог улежать в кармане. Сняв шапки, кланяясь и виновато улыбаясь, прошмыгнули мимо. Две пары постол прочавкали в глинистом месиве за кустами. Корчмарь с округло подстриженной бородкой и длинными седыми польскими усами сошел с каменной плиты, лежащей у порога, и поспешил поцеловать господину руку. Курт отер ее о черный испанский плащ — неприятно уколола щетина. В Германии он отвык от подобных проявлений почтения, да и сам корчмарь показался очень уж скользким, угодливым и противным. Курт сразу же спросил о самом главном: