— Лошади из Танненгофа прибыли?

Мотая головой и улыбаясь, корчмарь пробормотал что-то на своем языке. По-польски Курт не понимал, поэтому повторил вопрос по-латышски. Оказалось, что корчмарь довольно хорошо говорит по-латышски, только с характерным «пшиканьем».

— Вчера старый Кришьян целый день прождал пана рыцаря и сегодня спозаранку уехал. Уже третью ночь ночует здесь, еще на той неделе приехал. Послезавтра опять будет. Пан рыцарь задержался.

Курт досадливо поморщился.

— Да, на восемь дней. В Литве ужасные дороги.

Сквозь седые усы корчмаря мелькнули желтые обломки зубов.

— О, одни леса да топи — где лес, там и топь! Уж я-то знаю, сам вырос в Литве и понимаю по-литовски. У моего отца там была корчма. Пан рыцарь, может быть, тоже знает литовский?

Курту не хотелось отвечать. За десять лет он основательно подзабыл латышский язык и, только беседуя с возницами, когда проезжал через Курляндию, успел немного припомнить. Да и не по душе пришлась ему назойливая болтовня корчмаря — за всей его угодливостью чувствовалось лицемерие. Уж, верно, этот усач не раз угощал польских панов, когда те являлись пограбить в шведских владениях. Может быть, он даже прикрывает этим лицемерием отсутствие должного уважения к подлинным хозяевам этой земли, немецким рыцарям. Курт присел на черную, давно не мытую скамью у стены. Откинулся спиной к окну так, что переплет старой рамы скрипнул. В комнате потемнело. Толстые тесаные бревна потолка словно опустились еще ниже. Рослый человек мог бы задеть их головой. Посреди комнаты черной жабой присела на корточки печь. Возле нее в задней стене — забитый дымоволок, им, наверное, больше не пользуются; от печи подымается деревянный дымоход.