Выпроводив назойливого поляка, Курт сбросил плащ, вытащил из-за пояса оба пистолета, отстегнул шпагу и сел на скамейку. Все кости по дороге растрясло, он чувствовал себя утомленным. В каких-нибудь двадцати шагах вздымались старые ели с ветвями, обросшими седым лишайником. В лесах Тюрингии и Богемии они тоже в лишайниках и все же совсем иные, как бы приземистее, и в зелени хвои больше желтизны. А вон и клен просунул свою мохнатую шапку сквозь темную чащу. Под окном возвышались купы орешника.

Комната была нагрета от крыши еще вчерашним солнцем. Но окно не отворялось. Курт снял плотно застегнутый камзол. Корчмарь прав: пиво чертовски крепкое и здорово ударило в голову. Во рту странный, приторно-вяжущий вкус. Когда ему доводилось ощущать подобное? Далеко, далеко, в дымке воспоминаний всплыл сосновый мшарник, игольчатые ветви, на них висят белые катышки цветов. На солнцепеке они источают дурманящий запах, — вот и сейчас он ощущал его во рту, все больше расслабляясь — от дороги, пива и воспоминаний. Пожалуй, больше всего от воспоминаний. Они клубились, вздымались, как пар, от черного, глухого, нагретого солнцем лесного озера. И сладкий дурманящий запах багульника поднимался вместе с ним, наполняя душу щемящим томленьем. Угрюмый шум леса, этот птичий пересвист, этот клен напротив окошка, выглядывающий из чащи, голубой кусочек неба с серым пухом облаков — где же еще он мог все это видеть?.. Только здесь и могло быть такое — и нигде больше. Все первые девятнадцать лет его жизни вот такие же клочки облаков скользили над ним, и изо дня в день ему слышался шум леса. Почему же он лишь сегодня впервые ощутил это? Д-да, чертовски крепкое пиво у поляка.

Всю дорогу из Пруссии, через Литву и Курляндию, Курту было неясно, зачем он все-таки едет сюда. Зачем так легко оставил полюбившийся ему мир науки и искусства, чтобы в уныло громыхающей колымаге вконец разбитому и изломанному шесть недель кряду трястись по лесам и болотам, где даже днем из чащи поблескивают волчьи глаза, а ночью не дают покоя комары.