Произведя всякие розыски для этой книги, собирая разные свидетельства, то изустные, то счастливо найденные в давних бумагах, погружаясь в нее мыслью, перебирая в уме будущие главы, я порою испытывал сомнение: хватит ли сил поднять или, по нынешнему выражению, потянуть дело, ко- торое сам на себя взвалил. Однако поддерживаю решимость достойными примерами.

Вот Горький. Высоченный, сутулый, худой-сквозь темную ткань пиджака заметны выступы лопаток, шея просечена извивами крупных морщин,-он ша- гает по настилу сцены к кафедре в зале Московского комитета партии. Это торжественный вечер в честь пятидесятилетия Ленина. Ряды сплошь заняты. Сидят даже на краю помоста, предназначенного для президиума и ораторов. С виду Горький угрюм, бритая, с шишкообразными неровностями голова наклонена, впалые глаза затенены насупленными кустистыми бровя- ми. В зале тихо; Горький, ухватившись обеими руками за ободки кафедры, молчит. Лишь двинулись, проступили желваки. Потом шевельнулись обвис- лые моржовые его усы, окрашенные над губой многолетним, дегтярного то- на осадком никотина. Усы шевелятся, будто он уже начал говорить, но голосовые связки, как можно понять, стиснуты спазмом волнения.

Горький прокашлялся. И приподнял голову. Стали видны большие на удив- ление его ноздри. Проглянула и синева глаз. Все еще хмурясь, он нелов- ко подвигал костлявыми плечами и развел длинные руки. Это был откро- венный жест беспомощности. Хрипловатым басом, окая, он произнес первую фразу:

- Товарищи, есть люди, значение которых как-то не объемлется челове- ческим словом.

Досадливо крякнул. Возможно, его требовательное ухо литератора-круп- ное, грубовато вылепленное-отметило нескладность оборота «человеческим словом»: каким же. в самом деле, оно может быть иным? Впрочем, до сти- листики ли Горькому сейчас? Года полтора назад, в сентябре 1918-го, он пришел к Ленину, который был тогда чуть ли не смертельно ранен двумя пулями, что почти в упор террористка всадила ему в шею и в грудь, при- шел после длительных несогласий с Лениным и с того дня заново опреде- лил свое место во все ожесточавшейся борьбе, впрямую вопрошавшей «на чьей ты стороне?», решил: если стреляют в революцию, то я с ней, в ее рядах!