Вернемся в зал Московского комитета партии,-зал, что звался красным, ибо его стены были выкрашены темно-вишневым колером,-на заседание, посвященное пятидесятилетию Ленина.

Пусть эта зарубка, этот вечер 23 апреля 1920 года так и послужит нача- лом нашей хроники.

Юбилей происходил без юбиляра, Владимир Ильич не захотел выслушивать поздравительных речей, отверг все уговоры, назвал затею никчемушной. Передавали, что, высмеивая назначенное чествование, он обратился к са- мому себе по Чехову: «Глубокоуважаемый шкаф!»-и сказал, что ни за ка- кие коврижки его не заманят сыграть эту глупейшую, да и попросту неп- ристойную роль.

Тем не менее на вечере разнесся и другого рода слух, исходивший не то от Надежды Константиновны-вон она, очень худая, с приметной родинкой справа на лбу, с непривычным для ее щек румянцем сидит в седьмом или восьмом ряду,-не то от светловолосого Бухарина, поворачивающего ту- да-сюда лысеющую голову, мальчишески непоседливого даже и тут, за сто- лом президиума, слух, что все-таки в какой-то мере удалось уломать Ле- нина: он здесь появится, правда, лишь после того, как отговорят орато- ры.

Докладчиком выступил Лев Борисович Каменев, тогдашний председатель Московского Совета или, как в шутку говорили, лорд-мэр Москвы. В этой шутке содержалось что-то меткое. Он, член Политбюро Российской Комму- нистической партии, что вершила самую решительную в мировой истории революцию-революцию всех обездоленных против всех угнетателей,-впрямь являл в своем облике, в повадке некую напоминавшую о диккенсовской Англии респектабельность.