Обе руки его тоже были заняты: в одной - толстая пачка аккуратно завёрнутых и перевязанных бечевой удилищ, в другой - большой чёрный чемодан с металлическими углами. У меня тоже была необычная поклажа. Кроме рюкзака и старой, обтёртой, видавшей виды картонки, я держал связанные верёвкой два громадных фанерных листа. Они у меня то и дело выскальзывали из рук, задевали за всё, мешали при ходьбе. Митя, сын Михаила Алексеевича, нёс сетку с едой, ведёрко и порыжевший от времени, раздувшийся отцовский портфель. Проверяя наши билеты у входа в вагон, проводник строго посмотрел на Михаила Алексеевича, на его удилище, на меня, на фанерные листы и покачал головой:

- В багаж бы надо, товарищи!

Михаил Алексеевич виновато улыбнулся:

- Это всё лёгкие вещи, только вот фанера немножко неудобная. Ну да как-нибудь устроимся! Мешать никому не будем.

Он и в самом деле разместил все вещи с большим искусством. Свой чемодан - под одну лавку, мою картонку - под другую, ведёрко и ящик с красками - около столика, рюкзаки - на вторую полку, портфель и сетку повесил на крючок, фанеру и удилища положил поперёк на две самые верхние полки.

Наконец для всего нашлось место, и только фанера, словно крыша, нависала над нами.

Поезд дрогнул и застучал по стрелкам.

Мы улыбались друг другу, озабоченно вспоминали, всё ли захватили с собой, проверяли по списку наше снаряжение.

- Кружки?

- Есть!

- Шурупы?

- Есть!

- Анисовые?

- Есть!

- Значит, едем, старик?

- Едем, едем!

И поезд отстукивал: е-де-дем, е-де-дем, е-де-дем...

Митя не мог усидеть спокойно на месте. Он подходил к окну, подсаживался к нам, залезал на полку, вступал в разговоры с соседями. А мы с Михаилом Алексеевичем сидели и думали о предстоящем отдыхе. То один, то другой спрашивал:

- Как ты думаешь: приготовил Иван Васильевич тёс?