Подкладываю в костёр несколько хворостинок, поправляю палкой развалившиеся обгорелые сучья и тихонько, себе под нос, мурлычу какую-то песню.

Потом я встаю и иду побродить. Через несколько шагов сплошная темнота расступается, синеет, и уж не так темно - видно безоблачное небо, на котором теплятся неяркие звёзды; видны силуэты деревьев над озером.

Издали костёр кажется маленьким. Он освещает только часть палатки да самые ближние кусты.

Какая тишина!

Только изредка то в одном, то в другом месте печально прокричит какая-то ночная птица, где-то в деревне лениво залает собака, плеснётся в озере сонная рыба, проскрипит коростель, треснет сучок в костре, взметнув к небу сноп искр, и снова всё погружается в торжественную тишину. С Волги доносится хлопанье колёс парохода.

Выпала роса, и я чувствую её свежесть на своих ногах. Скоро начнёт светать. Я возвращаюсь к костру, подбрасываю в угасающее пламя охапку хвороста и лезу в палатку.

Осторожно, боясь разбудить ребят, втискиваюсь на свободное место у самого входа. В палатке душно, и я широко распахиваю её полы.

Засыпаю быстро и, кажется, сейчас же просыпаюсь от лёгкого толчка. Открываю глаза и вижу уже потухший костёр и стоящего на корточках Михаила Алексеевича. Это, верно, он нечаянно толкнул меня, когда вылезал из палатки.

Уже рассветало. Через открытое полотнище палатки я вижу белую пелену тумана. Михаил Алексеевич разгребает угли, раздувает костёр, закуривает от уголька и, подбросив хворосту, берёт чайник и идёт за водой. Он скоро возвращается, ставит чайник на костёр и, думая, что все ещё спят, старается не шуметь.

Спать уже не хочется, и я тоже выползаю из палатки.

Всё закутано густой завесой плотного тумана.