Может, их заедает практицизм? Не докатишься ли и ты когда-нибудь до того, что тебе уже и на лебедей лень будет голову поднять? Они пролетят, а ты в это время будешь равнодушно утаптывать сено, уставившись под ноги..." Так размышляла она, стараясь найти аргументы, оправдывающие этих людей, сложившийся уклад их жизни, ибо всетаки не ты, а они всех снабжают и всех кормят!
Тот, от кого зависело распределение сена, хотя и носил фамилию лихую и веселую - Танцюра, оказался человеком мрачным, был почему-то в унынии, скрипел протезом и глаз не поднимал, когда с каждым здоровался за руку.
Был он уже седой, с серым потухшим лицом. Лишь за обедом он слегка оживился, проявил внимание к Ольге, расспрашивал о столице, об учебе, о том, как их министерство распределяло, а когда узнал, с каким перескоком попала она сюда, даже усмехнулся со снисходительным превосходством:
- Жизнь, она научит... Научит калачи с маком есть.
- Ничего себе калач,- заметила жена Михаила Ивановича, которой Ольга представлялась не иначе как жертвой чьего-то произвола.- Мать больна, мать одинока, а дочку вон куда посылают... Был бы дядюшка в министерстве - сюда бы не направили!
- Ничего,- говорил гость,- здесь тоже паша земля, наши люди.
- Мы-то дубленые, привыкшие, а ей тут будет каково?- стояла на своем хозяйка.- Придет зима - хоть волком вой. Дожди, бураны, море до самой хаты добивает...
Хозяин мой на баркас да на всю ночь за рыбой, а я дома до утра не могу глаз сомкнуть, мысли всякие: может, его уже и живого нет. Утром прибредет - обледенелый весь, одежа на нем, как железо, грохочет, с лица - черный, и слова не может сказать... Вот она какова, наша жизнь!