На Леночке было бледно-голубое штапельное платьице с неглубоким вырезом на шее, обнажавшим тоненькую цепочку и медальон. В медальоне был портрет отца.

Обтянув платье и обхватив руками колени, Леночка молча смотрела в глубокую заводь, в которой отражались плывущие облака и далекие вспышки молний.

— Анатолий Сергеевич, зачем вы говорили с этой женщиной…

Комов не сразу ее понял:

— С какой женщиной?

— Я не знаю, как зовут ее, но Астахов…

— Ее зовут Нонна — накрашенная, мелкая дрянь!

— Первый раз слышу, чтобы вы плохо отзывались о женщине, — сказала Лена и посмотрела на Комова так, словно действительно видела его впервые.

— Я до сих пор сам на себя злюсь за этот разговор с Шутовой. Я хотел сохранить хорошего летчика, ну, а… Понимаете, Леночка, она меня злила уже одним своим видом. Маленький, злой хищник, из тех, что тащут в свою нору все про запас. Ей и Астахов-то не очень нужен, разве что про запас! Мне хотелось хоть чем-нибудь досадить ей, как-нибудь зацепить ее за больное место. Представьте себе, еле сдержался.

— Какой вы?! — Леночка оживилась и смотрела на Комова широко раскрытыми от удивления глазами.

— Какой? — не понял Комов.

— Злой! Я не люблю добреньких. Вот у нас в Липках был один старичок, добренький, от него пахло восковыми свечами и земляничным мылом, такой чистенький, обходительный… старичок…

— Что же, вам Астахов сам сказал о моем разговоре с Шутовой? — перебив ее, спросил Комов.

— Сам. Сегодня приходил в Нижние Липки.

— Стало быть, вы, Лена, сильно любите Астахова.

— Почему?

— Злой он, Астахов.

— Злой, это вы правду сказали.