Я сделал знак, что да, то есть намного лучше.

— Сейчас тебе надо отдохнуть немного. Попробуй отдохнуть.

Отдохнуть… От чего?

… Мой родной город. Город моего детства. А был ли он? Смутно, из глубины памяти, выплывает большая улица с белыми домами, экспроприированными у богачей, маленькими крестьянскими домиками, тоже белыми. Деревья… Они росли здесь почему-то чахлыми.

Откуда бы вы ни въезжали в город, перед вами возникало нагромождение домов, побеленных известью. Иногда этот город моего далекого детства казался таким близким, что только протяни руку — и дотронешься до него. Но ты идешь и идешь, а город растворяется, словно мираж в пустыне. В другой раз он казался тебе таким далеким, что понадобилось бы несколько пар подметок, чтобы дойти до него… Так, предаваясь воспоминаниям, я вдруг приходил в себя, но всякий раз — словно натыкаясь грудью на невидимый барьер.

Обо всем я узнал позже, намного позже, когда начал ориентироваться в своих дорогах, бесцельных и бродяжных.

В детстве город для меня словно не существовал. Точнее, я не замечал его, как не замечаешь воздуха, которым дышишь. Он был. Я ходил по его улицам, но не видел его, потому что он меня не интересовал, как не интересовало небо надо мной, как не интересовало то, что происходит под земной корой, по которой ходишь. Мир моего детства — это большой двор, огороженный забором из бетонных блоков, более высоким, чем забор нашей казармы. Хилые колючие кусты, редкая и жесткая трава, маленький открытый плавательный бассейн — все, что осталось от прежнего владельца особняка, прибавились только колесо обозрения и детская песочница. Дом не очень большой. В городе были дома и попросторнее, например одного бывшего адвоката, купца-оптовика, претора

Город… Он существовал помимо меня. Скорее был каким-то украшением панорамы, которая открывается из вагонного окна и которой ты не придаешь значения.

И вот наступил день, когда появилось очень много свободного времени. Так много, что в нашем доме, с этим двором и высокой оградой, стало уже тесно.