А у нас сам ведь знаешь как: закон — тайга, прокурор — медведь, а срока у нас у всех пожизненные! Я и подумала, мужик-то дело говорит, я за ним буду, как за каменной стеной, уж при нём-то «на хор»

А у нас сам ведь знаешь как: закон — тайга, прокурор — медведь, а срока у нас у всех пожизненные! Я и подумала, мужик-то дело говорит, я за ним буду, как за каменной стеной, уж при нём-то «на хор» [1] не поставят, отобьёт! Ну, а ежели придет койку делить, так то дело полюбовное, житейское…

Кержаки-то завсегда был народ вольный, сами себе хозяева. На наших сельбищах, на отрубах да заимках, ведь как: после крещения ребятишечка куму кума должна дать сама! Да и тот у нас свёкор плох, который после сына сноху не попробовал, не проверил, какова она на скус, не порченая ли… Снохач — он как лось-рогач, упорный да тяжёлый, редкая бабёнка упрётся, подол не заворотит; да ей еще и интерес — а каким её-то мужик через тридцать годков окажется, чего от него ждать?!

Я манатки свои да кой-какую приспособу хозяйскую подсобрала да за Зятьковым и тронулась, оказалось — это вёрст за сто, за Обью, там в неё речка Чарыш впадает, — потому и леспромхоз зовётся Чарышский.

Бригада у Фёдора подобралась дельная, всё больше молодняк после армии, солидных мужиков всего двое. Ну и бригадир, с ним — одиннадцать кадров. У них — барак, стало быть, общежитский, а еще — склад, мехмастерская, и отдельный дом — котлопункт: кухня с плитой, стол большой, лавки… Места всем хватает, а для меня — закуток за занавеской, вот вроде как здесь, только-только койка и влезает. Но — отдельно ото всех… И ещё важное дело Фёдор завёл: на участке — сухой закон, заработок — на сберкнижку, а на руки — только что на курево да на мелочевку.

Да и я, сам понимаешь, от работы не бегала. Помню, на первый обед пришла бригада, а я щи сварганила богатые, с салом копченым, щи так уж щи — ложка колом стоит!