Тут Пров Кузьмич, старший вальщик, и говорит: «Да за такие щи нашей Аграфёне нужно в ноги поклониться! У иной поварни щи на собаку выльешь — ничего на боках не повиснет! Жижей-водой скатятся…»

Ну я и старалась. С утречка схожу на ключ-студенец за водой, кашу какую заделаю, чтоб покруче да по полной миске, да чай покрепче заварю. А то клюквы-весенницы наберу, ее у нас еще «журавлина» зовут, кисель затею. Ржаных сухарей насушу — квас у меня такой получался, за версту в нос шибал! А хлеба не подвезут, — я оладий наготовлю али блинов на всю ораву. Захочешь ушицы похлебать, — так ложка за голенищем завсегда сыщется…

А на третий вечер и Фёдор подвалил, — пришёл, мол, посмотреть как устроилась, да не скрипит ли коечка, не надо ли смазать? Я его конечно, приголубила… А куда денешься? Да честно-то сказать, и нравился он мне. Потому как надёжный. Из тех, кого твёрдохлёбами величают: ведро выпьет, в донышко стукнется, домой пойдёт — никакой шатачки! Я ведь в людской породе научилась разбираться. Вот взять — сосна. Она, вишь, бывает «красная» и «пресная». Красная — она смолистая, звонкая, стукнешь — звенит, а у пресной — только серёдка смолистая, она сгнивает скоро. Так и люди…

Вскорости опять Фёдор за печку заявляется, на вид такой… мягкой, словно повиниться собирается. В чём, спрашиваю, дело?

«Понимаешь, Афанасьевна, просьба у меня к тебе. Личная… Паренёк тут у меня есть, чокеровщиком работает. Аккуратной, дисциплинной, армию отслужил… а вот всё ещё «в девках» ходит. А у него «сухостой» этот в лесу работать мешает, — за стволы цепляет… Пожалей парня!»

Как тут бригадиру откажешь? К тому же — производственная необходимость… Позвала я молодого за занавеску, ляжки заголила… Себя ему показала, — а он стоит столбом, и только со лба пот катится. Пришлось мне всё в свои руки взять… Поверишь ли, — как с меня скатился, заплакал он! Дала я ему, значит, по всем правилам, а самой гордо за то самое место, — будто я ребёнка родила, поверишь, нет? А дня через три мой крестник вежливо так подошёл, да таким секретным голосом и спрашивает, мол, Аграфёна Афанасьевна, нельзя ли мне опять вас навестить? Что, спрашиваю, — понравилось? Во второй-то раз он уже и сам справился: хоть и робко, да ёбко!