И хоть говорила она тихо, вполголоса, — все вокруг её хорошо расслышали…

Такая вот была матушка моей начальницы! Ко мне она явно благоволила, с интересом взглядывая иногда своими чёрными янтарными глазищами, и угощала пирогами со свежей рыбой. Я же — в глаза и за глаза — величал её «Марфа-посадница». Ей это нравилось.

Быстро промчался год. Пролетел, промелькнул, пробежал, просквозил, — с зимними метелями, с весенними ручьями, летними грозами и осенними дождями.

Но мы не замечали смены времён года, этого любимейшего занятия бесстрастных натуралистов и лирических стихотворцев-пейзажистов.

Не замечали потому, что для нас время на дворе стояло одно и то же: любовь и страсть. Кто-то из настоящих поэтов, мудрецов, сказал точно и верно: любовь — это пятое время года!

С Настей мы жили дружно, весело и открыто, днём и ночью вместе, почти не таясь, — да и чего нам было таиться?! Мы были молоды, свободны и одиноки, — так чего стыдиться, и что толку о нас судачить да перемывать косточки? Чай, не золото в ручье…

Ризница в возрасте скорей говорила в пользу Анастасии, ну а рост… Тут я тоже никакого ущемления моему мужскому самолюбию не ощущал, ибо ведал, что в постели длина ног значения не имеет, — они при необходимости отбрасываются…

А ежели всерьёз… Когда моя Ермаковна, эта большая сильная женщина, стискивала меня своим согнутым, как монгольский лук, локтем и шептала, жарко дыша мне в ухо: «Ласковый мой…», — меня целиком наполняла хмельная радость, а сердце, словно спотыкаясь на бегу, отчаянно делало два-три лишних удара.

Любовь — это пятое время жизни!

Тёмными осенними вечерами, когда с гор срывался пронзительный ветер, завывающий в печных трубах, или в самое что ни на есть глухозимье, когда от мороза потрескивали сосны, я любил засиживаться за столом с Настей и её матерью, которая неизменно сидела рядом с самоваром, заваривая в большом пузатом цветастом чайнике плиточный чай необычайной крепости…