Колдовские, шаманские, знахарские глаза! Вроде и небольшие по размеру, а смотрят тебе в душу, словно дрелью просверливают насквозь! Иногда от такого пристального взгляда и впрямь по спине мурашки бегут…

Мать порою хвалила дочь своеобразно:

— Моя-то Настёна идёт, — ровно лодочка плывёт, не оступится, не качнётся. Носила б вёдра на коромысле, — ни капельки б не расплеснула!

На лбу и щеках Аграфёны Афанасьевны были разбросаны несколько розовых ямок-рябин, — следы перенесённой оспы, которые, впрочем, ничуть её не портили. А брови её, густые и шелковистые, так и просились, чтобы их по давней традиции называли соболиными, почти срослись над переносицей и должны были бы в минуты гнева быть сурово насупленными и наводить настоящий страх. Впрочем, я никогда не видел её по-настоящему рассерженной. Однако, ее побаивались. И не без оснований!

Я сам оказался свидетелем того, как она расправилась над мужиком из пришлых, который по пьяни или со злости прилюдно обозвал её чёрными словами.

— Ишь ты, старая блядь, как выступает, будьте-нате! — закуражился этот канавный работяга, когда ему навстречу попалась возле котлопункта Аграфёна, гордо несущая корону своей прически. — Готова свою пизду хоть на нос нацепить, только чтобы всем мужикам пахло!

Она, ни слова не говоря, подошла вплотную и, обхватив его поперек туловища, перевернула вверх ногами и воткнула головой в ближайший сугроб по пояс. И как тот ни рыпался, пытаясь вырваться, ему никак это не удавалось. Подержав его так минут пять-шесть, — он начал уже громко икать, булькать и захлёбываться, — поставила его на подгибающиеся ноги, вдобавок, он ещё и обмочился! — и спокойно сказала:

— А в следующем разе своё хайло, сопля зелёная, раззявишь, — обратно не выташшу… Ты и сейчас-то не мужик, а высерок, да так вот с говном в портках и окочуришься!