В пологе было страшно холодно, но он был так мал, что даже дыхание одного человека могло несколько согреть его мёрзлые стены.

Подняв наружную полу, чтобы пропустить немного света, она высекла огня и зажгла моховую светильню в каменной чаше, потом закрыла вход, тщательно подоткнула все стенки и, сняв с себя обыкновенное платье, надела широкий балахон и поверх него завернулась в толстое меховое одеяло. Зубы её стучали от холода. Надежды на спасение и жизнь не было никакой, тем не менее, по примеру чукотских рожениц, она стала молиться Богу милосердного бытия

— Ты, взирающий с высоты на каждый шаг оленного племени, — выговаривала она вслух среди одинокого полога, — ты видишь мою беду и мой страх! Если ты жалостлив, пожалей малое, ещё не рождённое, внушающее жалость зверям и людям. Дай ему выйти из моей утробы благополучно. Дай ему питаться молоком моих грудей благополучно, отведи духов болезни и смерти, сделай лежащего сидящим, сидящего ходящим, ходящего бегающим, быстроногим, охранителем стад ночью!..

Схватки возобновились ещё до конца молитвы. Но, верная завету своей матери и бабушки, она не желала навлечь на себя бесчестия криками

Наконец Илинеут очнулась. Голова её была так тяжела, что она едва могла отделить её от мешка с рухлядью, лежавшего в изголовье. Ей хотелось пить, но за неимением воды она достала из котелка, стоящего перед лампой, несколько кусочков льду и принялась их сосать. Почки, взятые в запас, выкатились на постель; одна из них лежала как раз под рукой, она подняла её ко рту и принялась сосать полузастывший жир. Однако всё это мало её удовлетворяло; у чукч родильницу через несколько часов после родов поят крепким мясным бульоном, для того чтобы он превратился в молоко грудей, а здесь не было глотка талой воды, чтобы утолить жажду. Ребёнок молчал, он, вероятно, спал, она хотела повернуться, чтобы придвинуть его к себе, и почувствовала, что вся нижняя часть ей не повинуется. Тело её от пояса было приковано к ложу. Ноги казались совсем чужими, и она не ощущала их положения на постели.