Полное отчаяние овладело её душой. Бог милосердного бытия, очевидно, был глух к её мольбам. Ребёнок пискнул. Она упёрлась ладонями в шкуры и стала, напрягаясь, переворачивать своё тяжёлое тело на бок. Ноги ей мешали, заплетаясь одна за другую, но наконец ей удалось принять желанное положение. Распутав ребёнка, она приложила его к груди, но в её тощей груди не было ни капли молока. Она положила ребёнка на шкуры и перекинулась обратно на спину, потом отчаянным движением локтей выпрямила свой окостенелый стан и села, опираясь на стену полога; глаза её горели, губы запеклись от сухости. К горлу подкатывалось что-то большое, колючее, как клуб мышиной шерсти, отрыгнутый отравленной лисицей.

— Злой дух, — заговорила она хриплым шёпотом, — ты, подползающий сзади, как трусливая росомаха, зачем не убиваешь сразу? Приди и возьми меня и ребёнка, всех людей, всех оленей, чтобы никто не мог хвастаться безнаказанностью…

Ребёнок, которому было холодно, кричал не умолкая.

— Плачь громче! — сказала Илинеут. — Моего голоса не слышит, моё тело — плохая добыча… Любит свежее, мягкое зубам, скользкое горлу.

Ребёнок как будто послушал и заплакал громче. На дворе вдруг раздался скрип чьих-то шагов по снегу.

"Олень!" — сказала себе Илинеут, чувствуя, что весь пыл её внезапно проходит. Но шаги приблизились к шатру. Чья-то рука осторожно отодвинула входную полу шатра.

Илинеут почувствовала, что её "волосы подымаются дыбом на голове. "Идёт!" — подумала она и замерла, сдерживая дыхание и стараясь не шевелить ни одним пальцем. Но ребёнок кричал по-прежнему.

— Кто живой? — спросил снаружи голос, показавшимся ей грозным, как вой ветра.