А Кренц – это был его голос – все еще продолжал кричать по-немецки:

– Сколько раз говорил тебе, не пускай детей на дорогу, когда здесь шляются эти голодранцы!

В ответ послышался печальный голос женщины:

– Как же можно? Ведь это дети! Сегодня воскресенье…

– Дети! Воскресенье! – продолжал бушевать Кренц. – На прошлой неделе я тоже застал их, когда они разговаривали с этим сбродом. Я запрещаю нашим детям говорить с проходимцами. Наши дети не должны даже знать о них! Пусть лучше подохнут…

– И чего ты шумишь! Боже мой…

Кренц был уже на пороге кухни. От гнева у него на шее вздулись вены.

– До тех пор пока я здесь, я буду командовать! Поняла? Отвечай мне, говорил я тебе или нет, чтобы дети сидели во дворе, когда по шоссе ползет всякая нечисть? Говорил или нет?

После небольшой паузы плачущий голос ответил:

– Откуда же я могла знать, идут они по дороге или нет?

– Должна знать! Сегодня в четыре часа сходка в волостной управе. Все село туда собирается. Пока сходка не закончится, смотри, чтобы девчонки и носа на улицу не показывали!.. Поняла? – И, повернувшись к девочкам, еще раз повторил: – Поняли?

Потупив головы, девочки молча побрели на задний двор. Промолчала и мать.

Антал Кренц надел пиджак и тоже отправился – к зданию волостной управы.

После выселения швабов, сотрудничавших в войну с фашистами, в деревне пустовало несколько домов. Пока не прибыли новые переселенцы, сады при этих домах были объявлены общественным достоянием. Урожай село решило продать с торгов, а деньги пустить на нужды волости.

Тот, кто купит урожай на корню, до сбора плодов должен будет ухаживать за садом.