Меня представили, но украинский институт радушия не изобразил. Скорее, недоумение. Я попятился к выходу. Профессор Бугаево-Ширинская догнала меня в коридоре.

-- Ну, как вам наши самостийники? Не выдохлись? Недавно залетал к нам ваш диссидент. Из Киева. Плющ, есть такой? Он стал рассказывать о брежневских психушках и о себе по русски. Тут же из зала перебили: "Говорите на человеческом языке!"

-- У вас, вижу, жаркое место.

-- О-о! Вы еще услышите и не такое! Сафари. Звери на свободе.

Професор Бугаево-Ширинская так увлеклась, что к главе славянского департамента, профессору Бурда, мы опоздали. Минуты на три, не более. Из начальственных недр передали не без раздражения:

-- Ждать!

Приемная, наполненная до краев стрекотом пишущих машинок, затихла. Затем стрекот стал таким, словно это рванулись танки: война без бумаг -- не война!

Мы прождали полчаса, скрашенные лишь огненным кофе, который пивал разве что в старом Иерусалиме. Бугаево-Ширинская отхлебнула глоток из первой чашечки, опрокинула в себя, как воду, вторую, наконец заявила во всеуслышанье:

-- Ну, это уж черт знает что! -- И удалилась, шурша своими широченными шортами.

Профессор Бурда встретил меня улыбкой заговорщика:

-- Ушла?.. Как вам наши розовые?

"Розовые? Уж не княгиня ли розовая?" -- Я был несколько обескуражен.

-- Видите ли... я дальтоник.

Бурда захохотал: мол, понимаю, шутите. Распорядился принести кофе, поинтересовался, с кем я работал в Вашингтоне D.C., в Мерилендском университете, и просил называть его Томом. Без чинов. Затем произнес вполголоса, почти таинственно: "Пора!" и "Вперед!"

Куда "Вперед!", чему "Пора!", я и понятия не имел. Он двинулся к дверям кабинета, я за ним. Решил, что отвезет меня в отель: в университетах это всегда было мужским делом. Действительно, пора мне принять душ и полежать. Проводины тянулись до утра, самолет трясло, глаз не сомкнул.