Том Бурда остановился у стеклянных, в матовой краске, дверей, за которыми послышались возгласы "Идут!", приоткрыл их и, ободрительно улыбнувшись, подтолкнул меня за плечо -- внутрь.

Я обомлел. Передо мной оказалась большая аудитория. Скамейки с пюпитрами подымались вверх горой. На нижних скамейках теснились человек сто пятьдесят-- двести. На первой, неподалеку от кафедры, располагались преподаватели с блокнотами, карандашами и портативными магнитофончиками в руках, среди них и княгиня, которая мне даже не намекнула о предстоящем...

-- Ваша вступительная лекция, -- услышал за своей спиной голос Тома. -У вас сорок пять минут.

"Та-ак, господа хорошие! Американские штучки. Тест на выживание... " -Я был несколько уязвлен: в Канаде со мной обходились более уважительно. В руках держал чемоданчик с самолетными бирками, в котором находились три майки и полпирога с изюмом, которым меня снабдила в дорогу жена. Сейчас они мне покажут фунт изюма. Ну-ну!

Положить чемоданчик на кафедру, отпить водички и откашляться -- больше минуты не проволынишь...

Том Бурда представил меня широким жестом, я спросил его, на всякий случай, вполголоса: что предпочтительней? Рассказать о своем будущем курсе "Русская литература ХХ века" или более широко?

Он улыбнулся приязненно:

-- Что не сумели отнять у человека и гражданина даже на вашей бывшей родине? Право путешествия в веках. Смеет ли кто помешать праву на такие путешествия здесь? В любой век. И в прошлое, и в будущее. Как это у вас говорится, вольному воля. -- Улыбка его стала почти медовой.

"Сахар Медович", -- мелькнуло у меня настороженное. На раздражение времени не оставалось. Я повернул микрофон к себе и как в воду кинулся.

Огромные, в форме яйца, электрические часы висели сбоку надо мной, я завершил нервно-вдохновенную повесть о литературе, времени и себе секунда в секунду. Бугаево-Ширинская подплыла ко мне первой: