Санди не отвечал и не шевелился. Из лопнувшего башмака у него торчала грязная пятка. Подполковник плюнул в воду:

- Вчера дуру какую-то хоронили, гречанку. Пошел смотреть. Впереди мальчишки несут деревянных крашеных амуров, - поют, гнусят. За ними - поп, рожа гнусная, черномазая, - я бы этого, - где-нибудь на Лозовой мне попался, - в нужнике бы расстрелял. За попом несут упокойницу - головой кверху, сама в новых ботинках. Гроб плоский - ящиком. Мертвечиха нарумяненная, в модной прическе, голова мотается... Тьфу... Сволочь ужасная... Ветер, юбки летят... Видали?

Санди, не оборачиваясь, пожал плечами. Подполковник закурил папиросу и обожженную спичку растер между пальцами.

- Нынче утром в цейхгаузе ободранных кошек выдавали, - сказал он спокойно, - бывшим гражданам Российской империи союзнички выдают кошек, лопайте... Полковник Лихошерстов говорит, что это австралийские кролики, а по-моему - кошки. Ладно, мы это все припомним. Три года вас спасали, а теперь мы - жри кошек. Хорошо. И мясо консервное - это обезьянье мясо, австралийской человекоподобной обезьяны. Ух, тудыть твою в душу, отзовется когда-нибудь Антанте эта обезьяна. Я, знаете ли, - тут подполковник понизил голос, - думаю, что нам не за Антанту бы надо держаться... У вас, писателей, ум, так сказать, разносторонний, - понимаете, за кого надо держаться, а?

Санди продолжал глядеть на море. Подполковник вдруг громко расхохотался.

- Давеча в общежитии лежу, читаю какую-то брошюрку, и названия-то ее не знаю, - заглавие оторвано. Подходит ко мне полковник Тетькин, заглядывает - что читаю, вырывает книжку, - "ты, говорит, откуда ее взял... ты, говорит, большевик, сукин сын". Это я-то большевик. И начинается форменное дознание. Где взял книжку? Взял, - на окне лежала.