Чудесная девочка…- теперь ее нет на свете. И, полный счастьем, близившейся весной и смутной тягой, я поехал на экскурсию. Об этой экскурсии мы с женой мечтали,- и вот ребенок… Чудесные тайны и - реальность. Жена пожертвовала собою для нашей девочки, решила кормить сама и уехала к матери в Тарусу. А я купался в этой священной синьке Архипелага, крутился в волшебном мыле, шныряя по островам, разглядывая следы чудесного. И до сего дня помню восходы солнца на Корфу, крошку-гречанку в Аргостоли на Кефалонии, писавшую мне признанья на розовых бумажках, пахнувших розовым маслом и шафраном… и старого грека Димитраки, проводника на Крите. Это был пессимист-философ, все познавший, до - «гноти зе аутон»!
«Дождь падает в море, господин ученый,- говорил, прищурясь, Димитраки,- море уходит в небо, небо стекает в море. Так - все. Люди рождают камни, делают их живыми… потом люди оставляют кости. И кости, и камни делают потом пыль, пыль - грязь. Так - все, господин ученый».Я весело смеялся, пил с мудрецом хваленое кипрское вино-очень скверное, скажу вам, пахнувшее почему-то серой,- и говорил, что кругом нас - тайны, и не все-то так просто.Он напивался, хлопал меня по плечу и, приближая черные, как тараканы, глаза к моим, шептал:«Не верь ни одному трактирщику, ни одной бабе, ни одной кошке!.. У первого нет Бога, у бабы -слова, у кошки -дома».Чудак забавный! Я записал много его пословиц - и во всех одно было: ничему не верь, пыль и пыль. Сверхэкклезиаст!«Каждый найдет свою стенку, чтобы лбом стукнуться. Каждый об себя убивается, И ты убьешься!»И я убился, А обо что - не знаю.Так я объездил светлые острова Эгейские и Циклады,- Самофракию, Лемнос, Митилены-Лесбос, Хиос и небесную колыбель Прекрасной - Милос пустынный… Пил молодое и старое вино и вынес в душе зерно, юную мою книгу - «Пролет веков». Невзирая на терпкие речи чудака Димитраки. То была книга - Веры. С камней, с обломков, с выжженных солнцем тропок, с пожелтевшего мрамора, с почерневшей бронзы, от вечного - молодого неба, - вынес я бодрую веру в человека-бога. Я был тогда пьян крепко-земным вином, и в каждой девушке на скале, с суровыми, как у юноши, бровями и тонким станом, виделась мне Сафо, вечная прелесть мужества.