Помню, с Лемноса я дал телеграмму в не ведомую никому здесь Тарусу,-страстный привет жене,-и лупоглазый, чесночный грек, принимавший мою депешу, строго взглянул на меня; покачал укоризненно головой и перечеркнув, исправил: «Фарос!» И взял с меня что-то в пять раз меньше.«Та-ру-са! - весело крикнул я,- это у нас, в России!»Он недоверчиво посмотрел в меня, порылся в книге, что-то, наконец, понял - и улыбнулся.«Все это может быть, но это наше слово, греческое, и надо писать - «Фа-рос»!! Наши храбрые греки прошли по всему свету и построили города у всех народов!.. Наш Александр Мегалос!!..»Через два дня я получил радостный ответ из далекой Тарусы: «Еду к тебе, встречай в Константинополе».Я ничего не понял. То есть я понял, но… девочка-то наша? Письмо разъяснило все. Девочку отдали кормилице. Дали сделали свое дело и мои письма-зовы. Дали закрыли девочку. Мы, мы - жить хотели! Тогда все закрылось одним - любовь. Подходила весна, весна южных морей, когда камни рождают розы, когда молодые глаза сверкают, как осыпанные росой первые листочки, а за каждым кустом, за каждым камнем, чудится, притаилось счастье,- протяни только руки.Это был для меня подарок Бога.Мы встретились… Она принесла с собой ароматы родной зимы на собольей своей горжетке и зовы весны -в глазах.Я помню эту весну Стамбула, бирюзу Золотого Рога, золотые рога Волов Солнечных… Помню сверканье золотого дождя на солнце и триумфальную арку радуги, ворота из перламутра в море, которые Бог построил для нашей встречи…Мы спали в лодках, покачиваясь, как дети в колыбели, кидались - играли розами, молодые язычники. Я шептал ей Анакреона, самое его жгучее, отравляющее истомой-ленью, и переливал в наше слово - до голости вольным переводом, очень вливавшим. Мы пили вино-любовь, вино и солнце, а гребец-турок, сваливши парус, пел нам, сидя на корточках, свои маленькие, как птички, песенки и играл на какой-то штуке - длинная, помню, шейка, круглая.
