И не говоря ни слова больше, он, почмокивая, развернул тряпку и ткнул мне в лицо… редкостное, чудо-чудное!..Я смотрел и глазам не верил. И все кругом было - чудо. Море жемчужное, в котором рождается Венера, - и Венера, хрустальная, тихо светилась в небе, в зеленовато-весенней и розоватой сини. И подлинная Венера, не смущаемая старческими глазами грека, выходила из вод, играя снежною простынею, по которой струилось розовое солнце. Но самое ч у д о - было в моих руках. Я смотрел на костяные дощечки…«Купи, хозяин..,- просил старик,- на что-нибудь годится… ш т у к а священная!»Я смотрел на него растерянно, не сознавая,- да явь ли это? Но тяжкий запах вина от его лохмотьев, от трясущихся рук, от раздутого желтого лица, вздрагивавшего, как студень, от полумертвых глаз, налитых мутной влагой,- было подлинной грязной явью. И его слово- «штука»!Страх, что он шутит, что сейчас схватит эти священные дощечки и убежит, охватил меня. Я крикнул,- я не мог совладать с собою и быть спокойным,- заворачивая дощечки в тряпку:«Конечно, я их возьму, эти интересные иконки! Вам они не нужны?..»«А на черта они нужны! Но господа покупают и не такую дрянь. Хорошо еще, что есть на свете старьевщики… они иногда отваливают литра на три».Кошмар это был, кошмар. Для меня открывались двери рая. Эти дощечки в тряпке на весах сердца были для меня равны этому зеленовато-жемчужному морю, заре, моей юной совсем Венере, вышедшей для меня из моря.«Литра на три…» - повторил я кощунственно.«Другое и пяти стоит… очень священное!» - прохрипел старик, и в его глазах мерзлой рыбы уловил я до зла усмешку.
