«Это несправедливо», — бормотал я самому себе. И думал, какая она сейчас там под белой простыней. Это несправедливо. Это они специально сделали. Они наскочили на нее машиной, хотя прекрасно знали, что я приехал, чтоб ее увезти. Они сделали мне это, как делают пакость. Чтоб я согнулся. И чтоб заблеял. Чтоб стал жалконький и тихий. Они знали, что ничем другим меня не подденешь. Суки.

Я говорил — «они» такие, «они» сякие. Я прекрасно знал, что никакие «они» не существовали и не существуют. Но так мне было легче. «Они» — это случай, судьба, удача и тому подобное.

Я очнулся, когда понял, что спешу — спешу к той длинной и высокой коробке в двадцать этажей, которая вся в клеточку — из пластика, стекла и металла.

Там, в комнатушке на восьмом этаже, сидел лишь тощий подхалим. Один-одинешенек. Тот, что болезненный и кашляющий. Симпатичный. Подхалимом он, разумеется, не был, это уж я так. Для словца. Он был представитель нашей фирмы. Вот именно. И с ним вполне можно было ладить.

— Громышев скоро придет? — спросил я, здороваясь и усаживаясь на стул.

— Алексей Иваныч не придет. Алексей Иваныч уже улетел.

Это была неожиданность.

— Ты хотел с ним поговорить, Олег?

— Хотел.

— К сожалению, он уже…

— Но если его нет, я буду говорить с вами.

И я сказал, что я согласен ехать в кукуевские степи. Согласен вернуться к Громышеву. Более того: я еду туда не один, а с невестой. Два специалиста сразу.

— Олег, да ты просто умница! — вскрикнул болезненный и худой представитель нашей фирмы. Он даже зардел. Его лицо пошло пятнами.

— Но… — сказал я.

И сделал дополнительное сообщение. Сказал, что моя невеста, к сожалению, попала на днях под машину. Для жизни опасности нет. Но нужен гранатовый сок. Икра. Фрукты. Все это должен оплатить Громышев (или его представитель в Москве — мне все равно), если он действительно хочет, чтоб мы к нему поехали работать.