Он встал и пошел ее искать. Куда она подевалась? В самом деле, у пассажиров горло пересохло, а она стоит и треплется по-английски с каким-то капиталистом.

Она болтала, щурила свои глаза, улыбалась своим ртом, ей, видно было приятно болтать по-английски. Капиталист стоял рядом с ней, высоченный и худой, с седым ежиком на голове, а сам молодой. Пиджак у него был расстегнут, от пояса в карман шла тонкая золотая цепочка. Он говорил раскатисто, слова гремели у него во рту, словно стукаясь о зубы. Знаем мы эти разговорчики.

- Поедем, дорогая, в Сан-Франциско и будм там пить виски.

Она: Вы много себе позволяете.

Он: В бананово-лимонном Сингапуре... Понятно?

Она: Неужели в самом деле? Когда под ветром клонится банан?

Он: Забрались мы на сто второй этаж, там буги-вуги лабает джаз.

Кирпиченко подошел и оттер капиталиста плечом. Тот удивился и сказал: "Ай эм сори", что, конечно означало: "Смотри, нарвешься, паренек".

- Спокойно, - сказал Кирпиченко. - Мир-дружба.

Он знал политику.

Капиталист что-то сказал ей через голову, дожно быть:

- Выбирай, я или он, Сан-Франциско или Баюклы.

А она ему с улыбочкой:

- Этого товарища я знаю и оставьте меня, я советский человек.

- В чем дело, товарищ? - спросила она у Кирпиченко.

- Это, - сказал он, - горло пересохло. Можно чемнибудь промочить?

- Пойдемте, - сказала она и пошла впереди, как какая-то козочка, как в кино, как во сне, ах, как он соскучился по ней, пока курил там в носу.

Она шла впереди, как не знаю кто, и привела его в какой-то вроде бы буфет, а может быть, к себе домой, где никого не было, и где высотное солнце с мирной яростью светило сквозь иллюминатор, а может быть, через окно в новом доме на 9-м этаже. Она взяла бутылку и налила в стеклянную чашечку, а та вся загорелась под высотным солнцем.