А он смотрел на девушку, и ему хотелось иметь от нее детей, но он даже не представлял себе, что с ней можно делать то, что делают, когда хотят иметь детей, и это было впервые, и его вдруг обожгло неожиданное первое чувство счастья.

- Как вас звать? - спросил он с тем чувством, которое бывало у него каждый раз после перевала, - и страшно и все позади.

- Татьяна Викторовна, - ответила она. - Таня.

- А меня, значит, Кирпиченко Валерий, - сказал он и протянул руку.

Она подала ему свои пальцы и улыбнулась.

- Вы не очень-то сдержанный товарищ.

- Малость есть, - сокрушенно сказал он.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Ее разбирал смех. Она боролась с собой, и он тоже боролся, но вдруг не выдержал и улыбнулся так, как, наверное, никогда в жизни не улыбался.

В это время ее позвали, и она побежала. Она оглянулась и подумала:

"Ну и физиономия!"

"Как странно, - думала она, спускаясь вниз, в первый этаж самолета, - он похож на громилу, а я его не боюсь. Я не испугалась бы, даже встретив его в лесу один на один".

Кирпиченко пошел по проходу назад и увидел очкарика, который пытался захватить его законное место. Очкарик лежал в кресле, закрыв глаза. У него было красивое лицо, чистый мрамор.

- Слышь, друг, - толкнул его в плечо Кирпиченко, - хочешь, занимай мою плацкарту.

Тот открыл глаза и слабо улыбнулся:

- Благодарю вас, мне хорошо...

Он не первый раз летал на таких самолетах и знал, что в них не качает даже в хвосте. Он занял место в первом салоне не из-за качки, а для того, чтобы смотреть, как открывается дверь в рубку, и видеть там летчиков, как они почесываются, покуривают, посмеиваются, читают газеты и изредка взглядывают на приборы. Это его успокаивало. Он не был трусом, просто у него было сильно развито воображение. Кто-то рассказал ему о струйных потоках воздуха, в которых даже такие большие самолеты начинают кувыркаться, а то и разваливаются на куски.