Кирпиченко вошел в комнату мохнатой шапкой под потолок, опустил продукты на кровать, покрытую белым пикейным одеялом, выпрямился и сразу увидел в зеркале свое красное худое и недоброе лицо.

Лариска, банинская сеструха, по виду такая пухленькая медсестричка, уже расстегивала ему пальто, приговаривая: "Друзья моего брата - это мои друзья". Потом она надела пальто, боты и куда-то учапала.

Банин работал штопором и ножом, а Кирпиченко пока оглядывался. Обстановка в комнате была культурная: шифоньер с зеркалом, комод, приемник с радиолой. Над комодом висел портрет Ворошилова, еще довоенный, без погон, с маршальскими звездами в петлицах, а рядом грамота в рамке: "Отличному стрелку ВОХР за успехи в боевой и политической подготовке УСВИТЛ".

- Это батина грамота, - пояснил Банин.

- А что, он у тебя вохровцем был?

- Был да сплыл, - вздохнул Банин. - Помер.

Однако грустил он недолго, - стал крутить пластинки. Пластинки были знакомые - "Риорита", "Черноморская чайка", а одна какая-то французская - три мужика пели на разные голоса и так здорово, как будто прошли они весь белый свет и видели такое, что ты и не увидишь никогда.

Пришла Лариска с подругой, которую звали Томой. Лариска стала наводить на столе порядок, бегала на кухню и назад, таскала какие-то огурчики и грибы, а Тома как села в угол, так и окаменела, положила руки на колени. Как с ней получится, Кирпиченко не знал и старался не глядеть на нее, а как только взглядывал, у него темнело в глазах.

- Руки мерзнут, ноги зябнут, не пора ли нам дерябнуть? - с нервной веселостью воскликнул Банин. - Прошу к столу, леди и джентльмены.

"Мало я тебе пачек накидал, Банин".

Кирпиченко курил длинные папиросы "Сорок лет Советской Украины", курил и пускал колечки. Лариска хохотала и нанизывала их на мизинец. В низкой комнате было душно. Кирпиченкины ноги отсырели в валенках, наверное от них шел пар. Банин танцевал с Томой. Та за весь вечер не сказала ни слова.