Банин и Тома ушли в другую комнату. Тихо щелкнул за ними английский замок.
- Ха-ха-ха, - хохотала Лариска, - что же вы не танцевали, Валерий? Надо было танцевать.
Кончилась пластинка, и наступила тишина. Лариска смотрела на него, щуря косые коричневые глаза. Из соседней комнаты доносился сдержанный визг.
- От вас, Валерий, одно продовольствие и никакого удовольствия, - хихикнула Лариска, и Кирпиченко вдруг увидел, что ей под тридцать, что она видала виды.
Она подошла к нему и прошептала:
- Пойдем танцевать.
- Да я в валенках, - сказал он.
- Ничего, пойдем.
Он встал. Она поставила пластинку, и три французских парня запели на разные голоса в комнате, пропахшей томатами и чечено-ингушским коньяком, о том, что они прошли весь белый свет и видели такое, что тебе и не увидеть никогда.
- Только не эту, - хрипло сказал Кирпиченко.
- А чего? - закричала Лариска. - Пластиночка что надо! Стиль!
Она закрутилась по комнате. Шбчонка ее плескалась вокруг ног. Кирпиченко снял пластинку и поставил "Риориту". Потом он шагнул к Лариске и схватил ее за плечи.
Вот так всегда, когда пальцы скользят по твоей шее в темноте, кажется, что это пальцы луны, какая бы дешевка ни лежала рядом, все равно после этого, когда пальцы трогают твою шею, - надо бы дать по рукам, - кажется, что это пальцы луны, а сама она высоко и сквозь замерзшее стекло похожа на расплывшийся желток, но этого не бывает никогда и не обманывай себя, будет ли это, тебе уже двадцать девять, и вся твоя неладная и ладная, вся твоя распрекрасная, жаркая, холодная жизнь, какая она ни на есть, когда пальчики на шее в темноте, кажется, что это...