- Ну как вам кофе? - спросила официантка.

- Ничего, влияет, - вздохнул Кирпиченко и погладил ее по руке.

- Но-но, - улыбнулась официантка.

В это время объявили посадку.

С легкой душой сильными большими шагами шел Кирпиченко на посадку. Дальше поехали, дальше, дальше, дальше! Не для того в кои-то веки берешь отпуск, чтобы торчать в душной халупе на грибах да на голландском сыре. Есть ребята, которые весь отпуск торчат в таких вот домиках, но он не дурак. Он приедет в Москву, купит в ГУМе три костюма и чехословацкие ботинки, потом дальшедальше, к Черному морю, - "Чайка, черноморская чайка, моя мечта" - будет есть чебуреки и гулять в одном пиджаке.

Он видел себя в этот момент как бы со стороны - большой и сильный в пальто и тулупе, в ондатровой шапке, в валенках, ишь ты вышагивает. Одна баба, с которой у него позапрошлым летом было дело, говорила, что у него лицо индейского вождя. Баба эта была начальником геологической партии, надо же. Хорошая такая Нина Петровна, вроде бы доцент. Письма писала, и он ей отвечал: "Здравствуйте, уважаемая Нина Петровна! Пишет вам вами известный Валерий Кирпиченко..." - и прочие печки-лавочки.

Большая толпа пассажиров уже собралась у турникетов. Неподалеку попрыгивала в своих ботиках Лариска. Лицо у нее было белое и с синевой, ярко- красные губы, и ужасно глупо выглядела брошка с бегущим оленем на воротнике.

- Зачем пришла? - спросил Кирпиченко.

- П-проводить, - еле выговорила Лариска.

- Ты, знаешь, кончай, - ладонью обрубил он. - Раскалывали меня три дня со своим братцем, ладно, а любовь тут нечего крутить...

Лариска заплакала, и Валерий испугался.

- Ну, чю ты, чю ты...

- Да, раскалывали - лепетала Лариска, - так уж и раскалывали... Ну, ладно... знаю, что ты обо мне думаешь... я такая и есть... что мне тебя нельзя любить, что ли?

- Кончай.

- А я вот буду, буду! - почти закричала Лариска.