- Ты с какого года? - спросила женщина.

- С тридцать второго.

- Ты шофер, что ли?

- Ага.

- Много зарабатываешь?

Валерий зажег спичку и увидел ее круглое лицо с косыми коричневыми глазами.

- А тебе-то что? - буркнул он и прикурил.

Утром Банин шлепал по комнате в теплом китайском белье. Он выжимал в стакан огурцы и бросал в блюдо сморщенные огуречные тельца. Тома сидела в углу, аккуратная и молчаливая, как и вчера. После завтрака они с Лариской ушли на работу.

- Законно повеселились, а, Валерий? - заискивающе засмеялся Банин. - Ну ладно, пошли в кино.

Они посмотрели подряд три картины, а потом завернули в "Гастроном", где Кирпиченко опять распоясался вовсю, вытаскивал красные бумажки и сваливал в руки Банина сыры и консервы.

Так было три дня и три ночи, а сегодня утром, когда девицы ушли, Банин вдруг сказал:

- Породнились мы, значит, с тобой, Валерий?

Кирпиченко поперхнулся огуречным рассолом.

- Чего-о?

- Чего-чего! - вдруг заорал Банин. - С сеструхой моей спишь или нет? Давай говори, когда свадьбу играть будем, а то начальству сообщу. Аморалка, понял?

Кирпиченко через весь стол ударил его по скуле. Банин отлетел в угол, тут же вскочил и схватился за стул.

- Ты, сучий потрох! - с рычанием наступал на него Кирпиченко. - Да если на каждой дешевке жениться...

- Шкура лагерная! - завизжал Банин. - Зека! - и бросил в него стул.

И тут Кирпиченко ему показал. Когда Банин, схватив тулуп, выскочил на улицу, Кирпиченко, стуча зубами от злобы, возбуждения и дикой тоски, вытащил чемодан, побросал в него свои шмотки, надел пальто и сверху тулуп, вытащил из кармана свою фотокарточку (при галстуке и в самой лучшей ковбойке), быстро написал на ней: "Ларисе на добрую и долгую память. Без слов, но от души", положил ее в Ларискиной комнате на подушку и вышел вон. Во дворе Банин, плюясь и матерясь, отвязывал озверевшего пса.