Ну да, Арсений был тогда начальником полкового госпиталя, а я, хоть и старший по званию, находился в его подчинении. А орал он на меня потому, что я упирался, не хотел уезжать, А он знал: немцы прорвались. Весь госпиталь вывезти в тыл не успеют. Последним транспортом — самых тяжелых. А с ними — меня. Потому что еврея гестаповцы непременно шлепнут.

Тяжело раненных (и меня) он-таки отправить успел, а сам остался с госпиталем и угодил в плен. До конца войны я о его судьбе ничего не знал. Свиделись мы с Арсением только в 47-м. Когда он, уже беспартийный, начал работать в этой клинике. С тех пор и дружим. Хотя не близко. В первый раз он зашел ко мне, когда я был в опале и без работы. Помню, деньги тогда предлагал.

— Надо и мне сейчас заглянуть к Валентину. Небось, терзается, переживает: — Мол, дернула же меня нелегкая засветиться на том собрании! Сам себе жизнь испортил! — Надо бы ему посоветовать сказать, что тогда на него какое-то затмение нашло. А сейчас он все осознал и понимает спасительность и необходимость принятых нашим руководством мер. Только последует ли Валентин моему совету?

Завешанная черной шторой дверь приоткрылась. На пороге показалась Марта Ефимовна, парторг кафедры. — В три часа совещание в кабинете Галины Адамовны. Будет представитель райкома. Вы тоже приглашены, хоть и беспартийный. И Ваш помощник должен там быть. Обязательно.

Опасный мятежник

Между тем виновник переполоха спокойно сидел в маленьком соседнем рентген-кабинете. Больных он уже посмотрел, но не спешил зажигать верхний свет. Через стол от него сидели его друзья, Николай, ординатор первого года, и Вероника, врач-дежурант отделения интенсивной терапии.

— Ты дурной, — говорила Вероника. — Ну, не удержался, высказал свой протест, так теперь нужно думать, как выйти из создавшегося положения.