— Да, да, — поддержал ее Николай. — Глупо из-за упрямства и самолюбия потерять место в такой клинике. Думаю, этот гад из райкома отлипнет от тебя, если ты скажешь, что осознал свою ошибку.

Валентин ответил не сразу:

— По-детски как-то выходит. Я ведь ничего такого не осознал. Тогда уж лучше было вообще промолчать.

— Это точно, — забормотал Николай. — Говорил же тебе, когда нас сзывали на митинг: не хочешь думать о себе, подумай хотя бы о жене и дочке!

…В то августовское утро 68-го, услышав по радио о нашем вторжении в Чехословакию, Валентин по дороге на работу перебирал в уме варианты своего возможного поведения. В том, что по поводу чехословацкой акции устроят митинг, он не сомневался. — Задавили-таки пражскую весну, — негодовал он. С полгода перед тем он — как и множество чающих перемен интеллигентов — с надеждой ловил вести о начавшихся у соседей реформах, о том, как звонкими, радостными голосами заговорили там словно проснувшиеся люди, об отмене цензуры, о выступлениях чешских писателей и реформаторов-коммунистов. — Нам бы все это! — с надеждой думал он. И вот теперь танки давят свободу в Чехословакии…

— Проголосовать в поддержку оккупации? Невозможно. Вообще не пойти на собрание? По правде сказать, поднять руку против — страшновато. У нас такое даром не проходит. Запросто могут с работы выгнать. Тогда смолчать? Чтобы потерять к себе всякое уважение? А дома сейчас и посоветоваться не с кем. Жена, Лида, вернется только через три недели, она повезла нашу пятилетнюю Танечку в Адлер, лечить на юге ее упорные бронхиты и простуды. Ну, Лида-то моя все поймет, у нас с ней разномыслий нет.

Так ничего и не решив, Валентин добрался до работы. В клинике все было спокойно. Никаких признаков, что готовится какое-то мероприятие. Вместе с Вероникой и Николаем в перерыв сбегали в буфет.

— Понимаю и разделяю твои переживания, но все-таки ты, братец Кролик, не петушись! — говорил Коля. — Ты ведь и перед семьей отвечаешь.