- Никто вам не говорит, чтобы вы не писали. Раз необходимо, то пишите.

- Ну вот, ты опять обижаешься. Я тебе объясняю, а ты как

ребенок.

- Вы собираетесь написать обо мне черт знает что и хотите,

чтобы я еще благодарен вам был? Конечно, мне обидно.

- А что, если напишем, что ты знал ее давно?

- Можно, но я не хотел бы принимать участие в этом деле. Пишите все, что сочтете нужным.

- Ну ладно, ладно, нечего дуться. В конце концов ничего страшного я тебе не сказал. В отцы тебе гожусь. Вставай, посидим, подумаем, как все это обстряпать побезобиднее.

- А зачем я вам? Вы напишите, как сочтете нужным, а потом, если захотите, покажете мне.

- Ну ладно, я напишу, что вы были знакомы раньше, а Шихмурзаев присутствовал при вашем разговоре.

Салманов сел за стол.

- Напишу, что по просьбе боцмана я пошел туда и, когда постучался, эти женщины полезли в окно. Одну поймали, другая убежала. Шихмурзаев и Садыхов тоже убежали. Правильно?

- Не совсем.

- Нет, было именно так, а все остальное - твои домыслы, не имеющие никакой юридической ценности. Я же не пишу о том, что я думаю об этом деле... Мы излагаем, все как было. А все остальное не наше дело... Я вообще не понимаю твоей позиции. Ты же педагог в конце концов. Конечно, их жаль, но согласись, что они сами виноваты во всем, надо подчиняться правилам, не мы их придумали...

Салманов принялся за письмо, а Эльдаров продолжал лежать, потому что встать и участвовать в этом деле он не мог, а выйти из каюты не решался любой опрометчивый поступок мог переменить намерение Салманова быть объективным, хотя бы настолько, насколько он обещал им быть.

- Надо устроить общее собрание, - сказал Салманов, - и принять соответствующее решение.

- Можно, - согласился Эльдаров.