Зноен был полдень на реке. Опрокинувшись, дремали зеленые берега. Иногда со дна реки поднимались пузыри, расходились водяной пленкой. - Расскажу я вам необыкновенный случай, - продолжал Иван Степанович, и соломенная шляпа его укоризненно колыхнулась. - Неоднократно пытался опубликовать его в печати, в местной газете. В первый раз - принес им, в местную газету, - угостили чаем, "рады, говорят, пробуждению сил на местах". Благодарили. А в другой раз пришел за ответом, - обступили и давай смеяться, вся редакция, - грегочут, сапогами притоптывают, - "дурак, дурак!" А через неделю вызвали куда следует и - допрос. "С точки, мол, зрения Дарвина оказываетесь вы захребетник рабоче-крестьянской России, вроде херомант". А я - какой я херомант, захребетник, - сами видите. Эхе-хе! Иван Степанович полез в карман парусинового, до крайности ветхого, балахона, вынул трубочку, закурил, и - пошел дымок сизою струйкой в безветренном зное. Лишь слышно было, как пела пчела, перелетая на тот берег, на медовые кашки. - История эта случилась за тем мысом, - Иван Степанович кивнул шляпой на опрокинувшийся в речке вдали глинистый обрыв с двумя корявыми соснами, - там в реке - омут, яма, место это проклятое, называется оно Черный Яр, водятся в нем древние щуки, которой по двести, которой по триста лет. Щука, сами знаете, рыба бессмертная. Под Москвой в прудах поймали щуку, - вся обросла мохом, - и в жабре у нее вдето кольцо с пометкой, что пущена щука в пруды царем Борисом. Ну, хорошо. Революция принесла, как говорится, раскрепощение предрассудка. Но рыбу в Черном Яру, все-таки, у нас теперь не ловят. Боятся. Днем проплываешь мимо Яра и то волосы дыбом встают. А на ночь пойти с блесной, или верши поставить, - нет, ни за деньги, ни за вино, голову оторвите, - не пойду. Вот, для примера: дьякон наш, не тот, который голос потерял, а другой, Громов, чай, слыхали: он в девятнадцатом году сорвал с себя сан, пошел по гражданской части, - шайку себе подобрал из дизиртеров, сидели они в лесу, грабили.