Она в глаза глядит из-под воды, не дается. Провозился он с ней до вечера. А на ночь насадил на крючек окуня, закинул в омут и сел на берегу ждать. Сижу, говорит, и бьет меня лихорадка, в глазах красные круги ходят. В полночь вызвездило. И ходят круги, ходят звезды, - земля и небо кружатся. Духота. Медом пахнет. Сыро. Мочи нет! Вдруг, как закипит вода, пена - колесом, шум, плеск, птицы - вороны - с кустов сорвались, и за лесу потянуло. Взяло. И выплывает на песок русалка: крючек у нее в волосах запутался. Портной схватил ее, конечно, за туловище, потащил на берег. Скользкая гадина, прохладная. Выбивается. Дюжая девка. Кусает его зубами, укусит и в глаза глядит. Другой человек тут же бы и обезумел. А он уже девку в лес, в чащу, в старое зимовище. За ночь она портного, как говорится, изгрызла, ногтями изорвала. Но, конечно, покорилась, - дело бабье... Иван Степанович шибко засопел трубочкой, прижал пальцами золу. Как щелки стали у него зеленые глаза. И опять потянул сизый дымок. - Это я все узнал впоследствии. А тогда еще засветло пришел домой, похлебал щей. Э-хе-хе! В прежнее-то время - вот бывали - щи, а теперь все - с оглядкой. Я, конечно, признаю завоевание революции, так-то оно так, но уже и капуста не та, знаете, и мясо - не тот навар, с кислотцой... Ну, хорошо. Лег спать. Утром гляжу - у портного ставни заперты, на крыльце - чужие куры ходят. Вечером гляжу опять ставни заперты, на крыльце - куры. Пропал портной. Дня через три, однако, он явился: стучится ко мне в окошко. Голова всклокоченная, лицо в ссадинах, но веселое, в глазах - смех, и глаза дикие. - Дай, пожалуйста, - говорит, - Иван Степанович, мази мне какой-нибудь от комаров. - И сам смеется. - Не для себя прошу, для женщины. Я подивился, однако дал ему гвоздичного масла. Он хохотнул, ушел. Опять дня через три, смотрю, - портной покупает на базаре шаль московской работы и валеные калоши. Вещи взял и рысью ушел за речку. Некоторое время прошло - глядим: портной на базаре дьякону продает горсть бурмисских зерен.