Bo-время поймали бурята Фуфаев и дядя Том.

Но что же нам дальше делать? Бросить самолет и итти пешком до Сибирского тракта? Невозможно. Нельзя оставить дорогие приборы и инструменты, а с собой их не унести.

Мы не знаем, как быть.

Опять набросились на бурята.

— Довези нас, голубчик, как-нибудь на своих телегах до этого самого Сосново-Озерска.

Но бурят не соглашается. Хлопает себя по коленкам, приседает и все твердит:

— Ай! не могу! Не могу! Не могу! Сено дорого! Сена нет!

Ну что делать с ним? Мы ему и деньги суем и всякие блестящие предметы, а Фуфаев даже свои перламутровые запонки хотел ему подарить.

Не соглашается бурят — да и только. А чтобы вещи не соблазняли, так он даже руками лицо закрыл.

Тогда Шестаков рассердился и написал что-то в блокноте, вырвал листочек и тычет буряту в руку.

— На, смотри: вот тебе расписка, понимаешь... Вот я пишу: когда ты приедешь в Сосново-Озерск, тебе сейчас же и за сено заплатят и за труды, а хочешь, — и все твое сено привезут. На, бери!

Уговорили все-таки. Бурят ушел.

К вечеру едут четыре бурята на трех телегах. От радости мы чуть не бросились обнимать их.

Доверху нагрузили телеги самыми ценными приборами и мелкими частями самолета и ночью тронулись в путь.

Телеги уже далеко уехали, а мы никак не можем отойти от самолета.

Жалко оставлять его в тайге.

Так и пошли, точно товарища бросили.

Дороги никакой нет. Едем прямо по буграм. Чуть тащимся. Темно — как и в прошлую ночь, друг на друга натыкаемся.

Туман. Мы идем позади телег и молчим. Будто хороним кого-то.

Как же теперь быть? Как мы теперь в Москву покажемся?

Разве легко перенести такой позор? Н е  д о л е т е л и! Упали!

Нет. Лучше умереть, лучше совсем не возвращаться в Москву. Или вот что: добиться в Москве, чтобы второй раз снарядили экспедицию...