– Когда?

– Буквально пару недель тому.

– Где?

– В нашем детском доме…

– Ты там был? – словно не веря в услышанное, спросил Сергей.

– Был…

– Ну и что? Как там?

– Это, Серега, страшно! Это ужас какой-то! Разруха полная… Пацаны голодные! Смотрят вот такими глазами, а в глазах страх и тоска-Смертная… Одежды нет, обуви тоже, книжки все старые… В российской тюрьме, наверное, и то лучше!

– Что ты там делал? Как тебя, Пашка, занесло в Абхазию?

– Приехал по делам. Думаю, дай заскачу! Пару дней свободных выдалось, и я из Пицунды заехал в Гудауту… Приехал, глазам не верю. Все вроде бы как тогда – и крыши такого же цвета, и рамы на окнах синей краской выкрашены, но все в запустении… Я когда к городу подъезжал, с горы крыши увидел, из меня слезы как хлынули! Еду и плачу! Ты даже представить себе не можешь!

– Я там тридцать лет не был, – произнес Дорогин.

– Как там хорошо было! Помнишь? Мандарины! Магнолии цвели… Красота! Рай земной!

– Помню, – произнес Сергей немного срывающимся голосом: так он говорил в детстве, когда волновался.

– Смотри, Серега, – Павел Матюхов запустил руку во внутренний карман полотняной куртки, извлек кожаное портмоне, величиной с книгу средних размеров. Он раскрыл бумажник и вытащил из него запаянную в пластик фотографию.

– На, смотри, – держа фотографию на ладони, протянул он ее Дорогину.

Дорогин взял снимок, и на его глазах заблестели слезы.

– Господи боже мой! – выдохнув, сказал он. На фотографии стояли два мальчика в белых рубашках и в пионерских галстуках. В руке одного из парнишек поблескивала губная гармошка.

– Это ведь мы с тобой, Паша!

– Конечно мы! А то кто же? Помнишь эту фотографию?

– Нет, – покачал головой Дорогин, – у меня ни одного снимка не сохранилось, – он смотрел на свое изображение, на изображение друга, покусывая губы и нервно куря.

– Поверни, Серега, посмотри на обратную сторону.