Полковник Ерохин, высокий, с седеющей бородкой и блестящими черными волосами, принял его тотчас же.

— Рад, рад, — заговорил он, — каждому новому офицеру рад! Ну, что там во Владивостоке? Японцы пока не делали никаких поползновений? Ага, седьмого марта обстреляли с моря? Так, так… а если б, говорите, снаряд разорвался в кабинете у Жукова, то погибло бы знамя?! Понимающий снаряд!

Полковник смеялся. По-видимому, это был здоровый, жизнерадостный человек, и поручик сразу почувствовал к нему доверие.

— Прибор для поручика…

Полковник угостил своего нового офицера свиной котлетой, вином и черным китайским пивом.

— Я вас назначу в батальон Буланова, лучший батальон в полку, а есть мнение, что и в дивизии, — к Свистунову, в первую роту. Но пока вы еще не приняли взвода, у меня к вам, батенька, будет поручение… Вот изволите видеть… — он указал в угол палатки, где лежала куча шинелей и сапог. — Вот изволите видеть, на кого они скроены, сшиты?

Ерохин вскочил, поднял и распялил шинель.

Поручик увидел кургузую шинелёнку.

— На десятилетнего, господин полковник!

— Вот именно, на десятилетнего!

Ерохин взял еще наудачу две-три шинели — все были одного размера.

— А фуражки?

Он надел на себя фуражку, она едва прикрыла ему макушку.

— А ведь я не урод, не головастик. Мой номер — пятьдесят семь. Что это такое, я вас спрашиваю! И в этакое мне предлагают одевать пополнение!

Движения полковника были быстры, он перебрасывал шинели, фуражки, достал пару сапог и подал поручику.

— Перепрели десять лет назад! День похода по сопкам — и на ногах одни голенища. У меня к вам не приказ, а просьба: разыщите на берегу Хунь-хэ корпусного интенданта полковника Иващенко и скажите ему, что я его жду немедленно.

— Действительно, что же это такое? — сказал поручик, почувствовав еще большую симпатию к Ерохину.