Он позвонил мне по телефону, просил навестить его и сказал с грустью:

— Вот не думал не гадал — восемь месяцев баклуши бить!

* * *

Я отправился к Коржу. Когда я выехал, солнце было высоко, а небо чисто, только на северо-западе темнела тонкая и как будто безобидная полоса. Машина прошла по узкой дороге между солончаками, поднялась на косогор и помчалась по черной степной колее.

Старшина, водитель «виллиса», всегда во время поездок любил вспоминать что-нибудь из недавнего прошлого. Сейчас он вспомнил, как брали мы Будапешт, как выбивали фашистов из Вены.

За разговором мы не заметили, как безобидная полоса на северо-западе превратилась в тучу. Через час она догнала «виллис» и обрушилась на нас дождем.

Это был невообразимый удар горячей воды. Дождь бил по степи, как по железной крыше. Ничего не было видно. Я ослеп от потоков, хлеставших по глазам, оглох от гула. Старшина клял себя за легкомыслие: он не захватил с собой брезентового тента.

Так продолжалось двадцать минут, И вот снова молодое солнце. Степь сверкала. Однако ливень оказался истинным бедствием для мышей: потоки, воды залили норы, и мыши утонули.

Мы были мокры, хотелось обсушиться, но где и как?

Тут я приметил из-за увала белый конус юрты и над ним струйку дыма. Мы поднялись на увал. На склоне его, над лощиной, расположилась странствующая кооперативная лавка, которой заведовала Должод, сестра охотника Гуржапа.

В юрте было много народу: кто приехал за товарами, кто укрылся от дождя.

Должод, увидев нас, мокрых и грязных, засмеялась и поставила на камелек огромный медный чайник. Она говорила по-русски, как и Гуржап, и не преминула сказать: «Какие вы счастливые: приехали в степи — и столько хорошего, свежего дождя!»

Мы сушились у камелька и пили чай. Рассматривая товары, старшина нашел патефонные пластинки и, большой любитель музыки, стал перебирать их.