Харвуд знал, что это проверка.

— Побрызгать ромом и насыпать муку вокруг канавы, — ответил он, стараясь говорить уверенно.

— Нет, — сказал бокор, — дальше, но перед этим. — В его тоне теперь сквозило явное недоверие.

— А, вот ты о чем, — пробормотал Харвуд, лихорадочно соображая, какого ответа от него ждут. — Мне казалось это само собой разумеющимся. — Что, черт возьми, имеет в виду этот тип?

С чего там начинал Одиссей? Неизвестно, по крайней мере в мифе об этом ничего не говорится. Впрочем, Одиссей жил во времена, когда магия удавалась сравнительно легко... да и извратить ее не успели. А! Вот, пожалуй, что: обряд, отвергающий зло, — при их сомнительной затее это необходимо, чтобы укротить чудовищ, которых может привлечь жертва.

— Ты о мерах предосторожности, да?

— Которые состоят из чего?

Когда в Восточной Европе применяли столь могучую магию, какие же там существовали меры предосторожности против духов и сил зла? Чертили пентаграммы, что ли?

— Отметины на земле.

Чернокожий удовлетворенно кивнул:

— Да. Вервер.

Он аккуратно положил факел на землю и, запустив пальцы в кожаную наплечную сумку, вытащил из нее маленький мешочек, развязал, выудил щепоть серой золы.

— Мука Гвинеи, мы так ее называем, — пояснил он и принялся рисовать ею на притоптанной земле сложный геометрический орнамент.

Белый человек позволил себе немного расслабиться. Сколько можно было всего узнать от этого народа! Бесспорно, примитивны, бесспорно, сущие дикари, но до сих пор в тесном контакте с той живой мощью, отзвуки которой сохранились лишь в искаженных пересказах в более цивилизованных областях мира.

— Вот, — сказал бокор. Он сдернул с плеча сумку и, не оборачиваясь, протянул ее Харвуду. — Можешь пока заняться мукой, ромом... там же леденцы. Духи падки на сладкое.

Харвуд взял сумку и отнес ее к канаве.