Его тень вытянулась перед ним в прыгающем свете факела к стволам пальм на другой стороне прогалины. Харвуд остановился у края канавы, бросил мешок на землю, потом наклонился, достал из сумки бутыль с ромом, вытащил зубами пробку и принялся обходить канаву, поливая ароматным напитком почву. Когда круг замкнулся, в бутыли еще плескалось около стакана рома. Харвуд выпил его одним глотком и отшвырнул бутылку в темноту зарослей. Потом он достал муку и мешочек с леденцами и принялся раскидывать их горстями, со смущением подумав, что сейчас похож на пахаря, удобрившего и засевающего поле.

Он обернулся, когда со стороны хижины раздался металлический скрежет — бокор с усилием толкал перед собой тачку, в которой лежали два одурманенных индейца. Это зрелище вызвало в Харвуде смесь противоречивых чувств: ужаса и надежды одновременно. В нем на миг возникло сожаление о том, что нельзя заменить человеческую кровь овечьей, как то было во времена Одиссея, однако он, стиснув зубы, помог чернокожему колдуну положить тела на землю так, что головы свисали с края канавы.

Бокор, у которого был острый короткий нож, протянул его однорукому:

— Хочешь?

Харвуд отрицательно мотнул головой и хрипло произнес:

— Делай сам.

Он отвернулся и уставился на факел, который чадил все больше, разбрасывая по земле искры. Чернокожий присел на корточки рядом с жертвами, и когда несколькими мгновениями позже раздалось хрипение, а кровь забулькала и полилась на брезент, Харвуд невольно зажмурился.

— А теперь слова, — выдохнул колдун и начал речитативом произносить что-то на ужасной смеси французского, негритянского мандонго и языка карибских индейцев, а белый человек, по-прежнему не открывая глаз, стал вторить ему на древнееврейском.

Речитатив на разных языках становился все громче, как будто стремясь заглушить новые звуки, доносящиеся со всех сторон из джунглей: тихий смех и плач, осторожное шуршание в ветвях, скрежет, как от трущихся друг о друга оброненных змеями шкурок.