Немногое пространство вокруг церкви было обнесено заборчиком, и у калитки сидела нищая: нестарая еще, дурно одетая, с лицом коренной бродяги.

— Закрыто, куда идешь! — сказала она.

Пашка не поверил, и вошел на подворье. Подергал дверь храма — и правда заперто.

— Говорила ведь, — проворчала от калитки нищенка. — Не уноси с собой-то, оставь убогой.

— Убогая!.. — ухмыльнулся Пашка. — На растворный бы тебя…

— Како твое дело! — огрызнулась она. — Кажный при своем месте кормится. Ты, солдатик, меня не обижай, не то прибью, право-слово.

— Извини… — Пашке стало неловко. — Я не со зла. Жизнь-то твоя тоже, гляжу, не мед: церковь закрыта, народу нет, а ты сидишь тут на жаре…

— Пойду скоро. Сожителя жду. Да вот он бежит, враг! Шары-то налил уже.

Вдоль забора приближался к ним мужик с жестоким лицом.

— А ты иди, — сказала нищенка. — Иди, ступай!

Пашка оглянулся на церковь — и увидал выходящего из бокового притвора человека.

— Что, солдатик? — услыхал он. — Много грехов намотал?

Подошедший был чуть разве постарше Пашки: вздернутый нос, веснушки по лицу, длинные пушистые волосы. Джинсы, пумовская футболка, кейс в руке.

— Служба не грех, — ответил Шмаков. — Нам и в армии это батюшка говорил, он приезжал к нам на точку.

— Да я ведь и не батюшка. Так, мелкий причт… Пономарю, свечи зажигаю. У тебя что за дело?

— Хотел бабушке свечку за упокой поставить.

— Ну, это часа три надо ждать. Давай тыщу, я поставлю. Как звали-то?

— Баба Шура… Александра Степановна.

— А где схоронили? Сам-то откуда?

— Из Шкарят.

— Ваших в Малинино отпевают. Там тоже приход открыли.

Он сунул деньги в карман, протянул руку:

— Давай, служба! Помогай Бог!

Пашка вышел за калитку. Нищенка исчезла. За пономарем, вступившим в проулок, бежал злой гусак, — переваливался, тянул шею. Парень отмахивался кейсом. Было жарко: наваливался полуденный зной.