— Нет. Я не чухан.

— Та-ак… А где служил-то? В артиллерии, что ли?

— В ракетных.

— И — сержант? Что же ты там делал? — Помолчав, с сомнением: — Все-таки, мне кажется, ты был чухан… Глянуть бы на твой военный билет.

Пашку вдруг словно ударило изнутри: он встряхнулся, поднял глаза на Фуню.

— Слушай, Сано — ты чего ко мне пристебался, а? Кто ты такой — мне допросы устраивать? Я домой еду! К матери, понял? Какое твое дело, где и кем я служил? Служил, за чужие спины не прятался. Я же про твою службу не спрашиваю, не суюсь.

«Станет бить, — думал он, — буду дратья, как учили. Он все-таки в кроссовках, а я в ботинках. На минуту-две попробую вырубить. А сам смоюсь тем временем».

Однако Сано и не думал драться: он снова добродушно усмехнулся, сунул в губы сигарету:

— Ла-адно ты… Думаешь, меня на испуг не брали? Все бывало. Забудь. Значит, оттарабанил? Давай лапу. Откуда ты, говоришь?

— Из Шкарят.

— Мать увидишь… Я тоже, помню, назад ехал — аж трясся весь. В Забайкалье, в танковых был. Знаешь, какая там тяжелая служба!

Тут распахнулось окно на втором этаже, и толстая училищная бухгалтерша Алевтина Николаевна крикнула:

— Саша! Дак я отправляю бумагу?

— Ну конечно! — откликнулся Фуня.

— Значит, опт?

— Опт, опт, опт!! — сгорланил тот — словно сглотнул три раза.

Окно закрылось.

— Ты теперь здесь работаешь? — спросил Пашка. — Мастером, что ли?

— Каким мастером! Фирму, брат, открыли. Тут удобно: склад, бухгалтерия…

— Машину купил? — Шмаков кивнул на «восьмерку».

— Числится только моей, а вообще — разъездная. Так-то нас не обижают здесь, попросим — дают и трактор, и грузовичок. Знают, что за нами не заржавеет. Да… ты Вальку Самохина знал?