— Спрашиваешь! Мы с ним тут в одном классе учились, одним призывом в армию уходили. Он что, вернулся уже?

— Привезли… Зимой, с Чечни, в гробу…

— Ой-ей-ей… вот беда! Валька, надо же… Я как раз от церкви иду, знал бы — и ему на свечку оставил.

— Его и так хорошо отпели. Я всех корешков собирал, отгрохали похороны по высшему разряду. Поминки, памятник заказали, старикам грошей подкинули. Бьют ребят черные, сволочи. Ничего, дождутся — начнем дуплить без разбора. Давай дуй, счастливо тебе добраться. Будут трудности — заходи. Я бы и выпил с тобой — да в завязе. Жизнь такая, голову трезвой надо держать, а то на-раз оттяпают. — Фуня протянул Пашке купюру. — Немного, но — выпить, закусить, меня вспомнить — хватит. Держи, земеля!

— Взаймы, что ли? А если не отдам?

— Отда-ашь… — Сашкино лицо напряглось, губы оттопырились, и Пашка вновь увидал парня, когда-то державшего в ужасе все училище. — Если захочу… Ловить будешь, под машину бросаться, только чтобы отдать. Но за эти деньги не бойся, это дембельские. Так ты шкарятский, говоришь? Толика Пигалева знаешь? Окуня?

— Окуня?.. Это, наверно, его лагерная кликуха. У нас его Гунявым звали. Знаю, конечно. А что?

— Ненадежные они, эти судимые. То все ничего — то возьмут да так навоняют парашей…

— Он что — там, в Шкарятах?

— Да, явился недавно.

У Пашки заболела голова; он поднял лицо к пылающему солнцу, зажмурился.

— Ты когда приедешь на учет становиться? — услыхал он голос Фетиньева.

— Ну, на днях…

— Этими делами капитан Толстов занимается. Скажешь, что со мной был уже разговор.

— Ладно…

— Какой-то ты все-таки квелый. Или шибко в Бога веруешь?

Пашка пожал плечами.

— Давай, езжай в свои Шкарята. Будешь нужен — найдем.