Он не мог вспомнить кого-либо, кто нравился ему больше, чем Ивэн. А если учесть, что память Монка простиралась лишь на четыре последних месяца, когда, очнувшись в больнице, он принял ее поначалу за работный дом, дружеская поддержка Ивэна имела для него необычайную ценность. Только Ивэну да еще одному человеку Монк решился открыть, что ничего не помнит из своей прежней жизни. Впрочем, эту вторую персону — Эстер Лэттерли — он никак не мог назвать другом. Храбрая и умная, она безумно раздражала Монка своим самомнением, хотя и очень помогла ему в расследовании убийства Грея. Ее отец оказался одной из жертв Грея, и Эстер, чтобы поддержать свою семью в горестный час, была вынуждена еще до окончания войны вернуться из Крыма, где она работала в госпитале сестрой милосердия. Пути Монка и Эстер разошлись; встретиться с ней он мог разве что на суде по делу Грея, где оба собирались выступить свидетелями, и, по правде говоря, это его вполне устраивало. Монк находил Эстер резкой и неженственной, не в пример ее невестке, чье лицо часто вспоминал с нежностью.

Ивэн повернулся и последовал за Монком вниз по лестнице, а затем через комнату дежурного — на улицу. Стоял светлый день позднего ноября. Ветер трепал широкие женские юбки; мужчины пригибались, придерживая шляпы; те и другие с трудом лавировали среди мчащихся по мостовой экипажей, рискуя угодить под колеса. Ивэн окликнул кеб — экипаж, появившийся на улицах лет десять назад и куда более удобный, чем все эти старомодные кареты.

— Куин-Энн-стрит, десять, — бросил он вознице, и, как только они с Монком уселись, кеб рванулся вперед — через Тоттнем-Корт-роуд, потом восточнее — к Портленд-плейс, Лонгхэм-плейс и наконец выкатил на Куин-Энн-стрит. По дороге Монк успел рассказать Ивэну все, что услышал от Ранкорна.

— Кто такой сэр Бэзил Мюидор? — поинтересовался Ивэн.

— Понятия не имею, — отозвался Монк. — Ранкорн мне не сказал. Либо он сам не знает, либо предвкушает, что при личном знакомстве мы наделаем ошибок.