Крузенштерн пожал плечами.

— По болезни Резанов был вынужден жить на берегу. Почти шесть месяцев прожил он в маленькой избушке у этого забора, пока его пригласили к высшему сановному лицу. И, снова глупейшее требование: идти босиком и без шпаги. Идти, чтобы услышать строжайшее запрещение приближаться впредь к японским берегам! Вы только подумайте, какое это коварство: целые месяцы без всяких на то причин издеваться над послом соседней великой державы, томить его ожиданием, а в заключение ещё и оскорбить!..

— Может быть, к другим иностранцам их отношение иное? — спросил Давыдов. — Я слышал, что голландцы давно уже торгуют с Японией. Как же смогли они завоевать доверие самураев? Доверия без уважения не может быть.

Крузенштерн засмеялся.

— О, я видел в Нагасаки голландских купцов! Сначала я думал, что это уличные клоуны. Ради своих незавидных барышей они потеряли всякое понятие о чести. А вы говорите — уважение…

— Не кажется ли вам, Иван Фёдорович, — взволнованно спросил Давыдов, — что подобные проделки японцев по отношению к русским не должны оставаться безнаказанными? Это же оскорбление русского флага, которое невозможно простить!

— К сожалению, мы были связаны строгой инструкцией, — вздохнул Крузенштерн. — Нам предписывалось действовать только лаской. Иначе мы не устрашились бы ни крепости их, ни флота…

В тот же день Резанов пригласил Хвостова и Давыдова на свою новую квартиру — в старую крестьянскую избу.

Против ожидания, вельможа был в весёлом настроении: угощал их японским чаем, показывал коллекцию вееров, подробно и одобрительно расспрашивал о рейсе «Св. Елизаветы»…

Сетуя на свои злоключения в Нагасаки, он сказал:

— Ничего не попишешь, у них свои законы. Вот если бы с этими дикими законами они попытались явиться к нам…

И вдруг весь затрясся, задохнулся от гнева: