В тот вечер, на Бэйсуотер-Род, она долго сидела у окна и думала о бороде мистера Септимуса и о том, неужели она когда-нибудь наберется смелости назвать его "Сепом" и неужели настанет день, когда он попросит у нее разрешения пойти поговорить с ее старшим братом, Джолионом: ведь теперь, после смерти отца, он глава семьи...

А потом они переписывались - это было восхитительно! В свои письма он иногда вкладывал веточку лаванды - его любимый запах! - и какие прекрасные письма он писал - понятно, ведь он же был архитектор, и, кроме того, человек таких возвышенных взглядов, такой утонченный. Порой ее даже брало сомнение, не слишком ли утонченный, потому что она не раз читала брачное богослужение и... ну... задумывалась над некоторыми местами и над тем, что они, собственно, значат, - кто этого не делал! А она в своих письмах старалась быть не просто болтушкой, а вроде Марии Эджворт {Английская писательница (1767-1849).}. И все это время она вязала ему теплый шарф. Приходилось делать это тайком, у себя в спальне, потому что если бы Тимоти увидел, он бы сейчас же спросил: "Это для меня?" И, пожалуй, еще добавил: "На что мне такой огромный?" А если бы она сказала: "Нет, это не для тебя", - он бы совсем расстроился и стал допрашивать, для кого, а что бы она тогда ответила?

В августе они всей семьей (Энн, Эстер, она сама и Тимоти) отправились в Брайтон подышать морским воздухом, и она мельком упомянула об этом в одном из своих писем к Септимусу (в мыслях она всегда называла его Септимусом). Каково же было ее удивление, когда на третий день она увидела его на молу он сидел там на скамейке! Тимоти сразу остановился.

- Как! Это Сеп Смолл? Ну, я ухожу! - Откуда и видно, что он ничего не понимал, иначе не оставил бы ее с ним одну. Но какой божественный час они провели, стоя рядышком у перил и глядя на море! Он столько знал о разных морских вещах - оказалось, что он засушивает водоросли для гербария и что он терпеть не может подражаний негритянским песням.